давно уже voinaimir1 шло voinaimir1 дело voinaimir1 и voinaimir1 французы voinaimir1 уже voinaimir1 начали voinaimir1 наступление, voinaimir1 оба voinaimir1 начальника voinaimir1 были voinaimir1 заняты voinaimir1 переговорами, voinaimir1 которые voinaimir1 имели voinaimir1 целью voinaimir1 оскорбить voinaimir1 друг voinaimir1 друга. voinaimir1 Полки voinaimir1 же, voinaimir1 как voinaimir1 кавалерийский, voinaimir1 так voinaimir1 и voinaimir1 пехотный, voinaimir1 были voinaimir1 весьма voinaimir1 мало voinaimir1 приготовлены voinaimir1 к voinaimir1 предстоящему voinaimir1 делу. voinaimir1 Люди voinaimir1 полков, voinaimir1 от voinaimir1 солдата voinaimir1 до voinaimir1 генерала, voinaimir1 не voinaimir1 ждали voinaimir1 сражения voinaimir1 и voinaimir1 спокойно voinaimir1 занимались voinaimir1 мирными voinaimir1 делами: voinaimir1 кормлением voinaimir1 лошадей voinaimir1 в voinaimir1 коннице, voinaimir1 собиранием voinaimir1 дров voinaimir1 -- voinaimir1 в voinaimir1 пехоте.

-- voinaimir1 Есть voinaimir1 он, voinaimir1 однако, voinaimir1 старше voinaimir1 моего voinaimir1 в voinaimir1 чином, voinaimir1 -- говорил немец, гусарский полковник, краснея и обращаясь к подъехавшему адъютанту, -- то оставляяй его делать, как он хочет. Я своих гусар не могу жертвовать. Трубач! Играй отступление!

Но дело становилось к спеху. Канонада и стрельба, сливаясь, гремели справа и в центре, и французские капоты стрелков Ланна проходили уже плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник вздрагивающею походкой подошел к лошади и, взлезши на нее и сделавшись очень прямым и высоким, поехал к павлоградскому командиру. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце.

-- Опять-таки, полковник, -- говорил генерал, -- не могу я, однако, оставить половину людей в лесу. Я вас прошу, я вас прошу, -- повторил он, -- занять позицию и приготовиться к атаке.

-- А вас прошу не мешивайтся не свое дело, -- отвечал, горячась, полковник. -- Коли бы вы был кавалерист...

-- Я не кавалерист, полковник, но я русский генерал, и ежели вам это неизвестно...

-- Очень известно, ваше превосходительство, -- вдруг вскрикнул, трогая лошадь, полковник, и делаясь красно-багровым. -- Не угодно ли пожаловать в цепи, и вы будете посмотрейть, что этот позиция никуда негодный. Я не хочу истребить своя полка для ваше удовольствие.

-- Вы забываетесь, полковник. Я не удовольствие свое соблюдаю и говорить этого не позволю.

Генерал, принимая приглашение полковника на турнир храбрости, выпрямив грудь и нахмурившись, поехал с ним вместе по направлению к цепи, как будто все их разногласие должно было решиться там, в цепи, под пулями. Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились. Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно, и что французы обходят левое крыло. Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга, напрасно выжидая признаков трусости. Оба выдержали экзамен. Так как говорить было нечего, и ни тому, ни другому не хотелось подать повод другому сказать, что он первый выехал из-под пуль, они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, ежели бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу.

Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли или нет и как перейдут они черту, волновал их.

Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что-то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своем, отдал какое-то приказание. Никто ничего определенного не говорил, но по эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но все еще никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, что делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам.

"Поскорее, поскорее бы", думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров.

-- С Богом, г'ебята, -- прозвучал голос Денисова, -- г'ысыо, маг'ш!

В переднем ряду заколыхались крупы лошадей. Грачик потянул поводья и сам тронулся.

Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а еще дальше впереди виднелась ему темная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении.

-- Прибавь рыси! -- послышалась команда, и Ростов чувствовал, как поддает задом, перебивая в галоп, его Грачик.

Он вперед угадывал его движения, и ему становилось все веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но все веселее и оживленнее становилось. "Ох, как я рубану его", думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли.

-- О-о-о-а-а-а!! -- загудели голоса. "Ну, попадись теперь кто бы ни был", думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что-то по эскадрону. Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперед и вместе с тем остается на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо.

"Что же это? я не подвигаюсь? -- Я упал, я убит..." в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля. Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивье. Теплая кровь была под ним. "Нет, я ранен, и лошадь убита". Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу. Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы -- он не знал. Никого не было кругом.

Высвободив ногу, он поднялся. "Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?" -- он спрашивал себя и не мог ответить."Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?" -- спросил он сам себя вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была, как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. "Ну, вот и люди, -- подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. -- Они мне помогут!" Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади его держали его лошадь.

"Верно, наш пленный... Да. Неужели и меня возьмут? Что это за люди?" все думал Ростов, не веря своим глазам. "Неужели французы?" Он смотрел на приближавшихся